Шакал, обреченный на прозябание в зарослях сорной травы среди развалин Вавилона, представляется нам наглядным примером отщепенца, изгнанного отовсюду; но..
Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам. Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки. Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно, стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее: жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, - словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем. В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли, не пришло бы, наверно, и теперь, если бы не разговор с Джо Беллом, который снова расшевелил мои воспоминания. Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А Джо Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и теперь его держит. И Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы выпить - не только за этим, - а чтобы позвонить по телефону: во время войны трудно было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество. Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся с Джо Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда, оказавшись поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями мы никогда не были, и связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл - человек нелегкий, он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с ним трудно. Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли - одна из них. Среди прочих - хоккей, веймарские охотничьи собаки, "Наша детка Воскресенье" (передача, которую он слушает пятнадцать лет) и Гилберт и Салливан [*У. Гилберт (1836 - 1917) - английский поэт и драматург. Л. Салливан (1842 - 1900) - английский композитор. Авторы популярных комических опер] - он утверждает, будто кто-то из них ему родственник, не помню, кто именно. Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе к вечеру, зазвонил телефон и послышалось: "Говорит Джо Белл", - я сразу понял, что речь пойдет о Холли. Но он сказал только: "Можете ко мне заскочить? Дело важное", - и квакающий голос в трубке был сиплым от волнения. Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг она здесь, вдруг я снова увижу Холли? Но там не было никого, кроме хозяина.
... - Молодец, Эрни, - одобрительно заметил Пендель и покосился одним глазом в сторону жены. Та по-прежнему была недвижима. "В понедельник президента с сопровождающими лицами ожидают в Токио, где состоятся весьма важные переговоры, имеющие своей целью увеличение японских инвестиций в экономику Панамы", - сказал диктор. - А эти гейши небось и не догадываются, что их ждет, - уже тише добавил Пендель, брея левую щеку. - Что к ним уже подкрадывается наш Эрни. Пружины кровати взвизгнули, Луиза проснулась. - Не желаю, Гарри, чтоб ты говорил об Эрнесто в таком тоне даже в шутку! - Не буду, дорогая. Страшно извиняюсь, девочка моя. Этого больше никогда не случится. Никогда! - пообещал он, осторожно и нежно подбираясь бритвой к наиболее уязвимому местечку - под ноздрями. Но Луиза на этом не угомонилась. - Почему Панама не может инвестировать в Панаму? - жалобно протянула она. И, откинув простыни, села в постели. На ней была белая льняная ночная рубашка, доставшаяся в наследство от матери. - Почему мы должны просить об этом азиатов? Мы и сами достаточно богаты. Только в одном этом городе у нас целых сто семь банков! Почему мы не можем использовать деньги от наркоторговли, чтоб построить новые фабрики, школы, больницы? Это "мы" было буквализмом. Луиза родилась в Зоне канала еще в те дни, когда, согласно грабительскому договору, эта территория считалась навечно американской, пусть даже простиралась она всего на пятьдесят миль в длину и десять в ширину и была со всех сторон окружена презренными панамцами. Отец Луизы, ныне покойный, был армейским инженером, специально призванным сюда на службу. А затем, рано уйдя в отставку, стал служащим "Кэнал Компани". А покойная мама была сторонницей доктрины о свободе воли. И преподавала Библию в школе для цветных ребятишек в той же Зоне. - Они знают, что говорят, дорогая, - ответил Пендель...
