Шакал, обреченный на прозябание в зарослях сорной травы среди развалин Вавилона, представляется нам наглядным примером отщепенца, изгнанного отовсюду; но..
Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам. Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки. Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно, стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее: жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, - словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем. В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли, не пришло бы, наверно, и теперь, если бы не разговор с Джо Беллом, который снова расшевелил мои воспоминания. Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А Джо Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и теперь его держит. И Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы выпить - не только за этим, - а чтобы позвонить по телефону: во время войны трудно было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество. Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся с Джо Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда, оказавшись поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями мы никогда не были, и связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл - человек нелегкий, он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с ним трудно. Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли - одна из них. Среди прочих - хоккей, веймарские охотничьи собаки, "Наша детка Воскресенье" (передача, которую он слушает пятнадцать лет) и Гилберт и Салливан [*У. Гилберт (1836 - 1917) - английский поэт и драматург. Л. Салливан (1842 - 1900) - английский композитор. Авторы популярных комических опер] - он утверждает, будто кто-то из них ему родственник, не помню, кто именно. Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе к вечеру, зазвонил телефон и послышалось: "Говорит Джо Белл", - я сразу понял, что речь пойдет о Холли. Но он сказал только: "Можете ко мне заскочить? Дело важное", - и квакающий голос в трубке был сиплым от волнения. Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг она здесь, вдруг я снова увижу Холли? Но там не было никого, кроме хозяина.
... - Для такого снега нужен только такой зонт... я знаю, сударь, вы можете иметь совсем шелковый зонт, даже два. Но они хороши только в летнюю пору!.. - Сколько ты просишь за жилет? - спросил я. - Какой жилет? - удивился он, вероятно подумав, что речь идет о его собственном. Но вдруг он сообразил, о чем я говорю, и быстро поднял валявшуюся на полу тряпку. - За этот жилет?.. Вы, сударь, имеете в виду этот жилет?.. А потом, видно, в нем проснулось подозрение, и он спросил: - Зачем вам, сударь, такой жилет?.. - Сколько ты за него просишь? Желтоватые белки его глаз сверкнули, а кончик длинного носа покраснел еще сильнее. - Да рублик... сударь! - объявил он, развернув передо мной товар таким образом, чтобы показать все его достоинства. - Даю полтинник. - Полтинник?.. За такую одежку?.. Как можно! - тянул старьевщик. - Ни гроша больше. - Да вы шутить изволите, сударь!.. - сказал он, похлопывая меня по плечу. - Сами ведь знаете, сколько такая вещь стоит. Ведь это одежка не для малого ребенка, а для взрослого человека... - Ну, если не уступишь за полтинник, так ступай. Дороже я платить не стану. - Вы, сударь, не сердитесь! - смягчился старьевщик. - Совесть мне не позволяет отдать за полтинник, но я полагаюсь на ваше разумение... Скажите сами, чего он стоит, и я не буду спорить... Уж коли на то пошло, лучше я потерплю убыток, лишь бы вам угодить. - Жилет стоит пятьдесят грошей, а я тебе даю полтинник. - Полтинник?.. Ну, пусть уж будет полтинник!.. - вздохнул он, протягивая мне жилет. - Пусть уж я потерплю убыток, да почин будет... Такой ветер!.. И он указал рукой на окно, за которым клубились тучи снега. Когда я потянулся за деньгами, старьевщик, видимо о чем-то вспомнив, вырвал у меня жилет и быстро обшарил его карманы. - Что ты там ищешь? - Может быть, я что-нибудь оставил в кармане, не помню! - самым естественным тоном ответил он и, возвращая мою покупку, добавил: - Накиньте, ваша милость, хоть гривенник!...
