- Мне кажется, она пыталась наверстать то, что недополучила в Северной Мезе. Она завела новых друзей и наслаждалась их обществом. Стала прожигательницей жизни...
еред собой тростью, чтобы не наткнуться на мебель (он плохо видит в полумраке и хромает), я прошел мимо зеркала в гостиной и увидел себя с головы до ног - в зеленом, с белым крахм..
- За эту дрянь никто не даст денег. Сама с ума спятила и мисс Эйми голову морочит. Джоул постучал по колоколу. - Это кто спятила? - Была тут... не знаю кто. - И вдруг Зу будто ушла от него, не сходя с места: речь ее замедлилась, слышалась как бы издалека: - Какая-то из Нью-Орлеана... с девочкой некрасивой, у ней машинка в ухе - глухая, стало быть, девочка. Кто их знает. Ушли они. - У меня сестра двоюродная глухая, Лоис, - сказал Джоул, думая о том, как прятал от нее слуховой аппарат, как плохо с ней обходился - до слез доводил малышку! Жаль, денег нет. Но когда они встретятся - ух, какой он будет добрый, и говорить будет громко, чтобы каждое слово слышала, и в карты с ней сядет играть. А подразнить все-таки забавно. Один разик. А Эллен на его письма так и не ответила. Ну и черт с ней. Не очень надо. Родственница, называется. А наобещала сколько. Любит, сказала. А сама забыла. Ну и ладно, и он забыл; забыла и забыла, подумаешь. А еще говорила, любит. - Зу... - сказал он и, подняв глаза, увидел только, как она скрылась за изгородью туи, и туя колыхнулась и замерла. Будто колокол ударил в саду и лег переливчато-зеленый, белесо-бесплотный навей одиночества, и Джоул закинул голову, как если бы следил за змеем: на солнце нашли облака, он ждал, когда они пройдут, - когда они пройдут и он опустит взгляд, может совершиться какое-то чудо: окажется вдруг, что он сидит на бордюрном камне Сент-Дивал-стрит или читает перед кинотеатром "Немо" афишу на неделю - а почему нет? Все возможно, небо везде одно, только то, что под ним, - разное. Облака двигались медленнее стрелок в часах, и, пока он ждал, сделались грозово-темными, сделались Джоном Брауном и жуткими мужчинами в панамах, гостиницей "Морок", старым псом Айдабелы... прошли, и солнцем оказался мистер Сансом. Джоул опустил взгляд. Чуда не совершилось; но что-то совершилось - или вот-вот должно было. Он сидел, оцепенев от предчувствия. Стебель розы перед ним отбрасывал тень, как в солнечных часах: час прополз, за ним другой, растворилась черточка тени, все слилось в саду, пришло в движение. Как будто он вел счет про себя, и, когда дошел до нужного числа, интуиция и разум сказали ему: пора. Потому что он вдруг встал и поднял взгляд на окна Лендинга. Сознание его было совершенно чистым. Как фотокамера, ждущая, чтобы перед объективом появился предмет. Желтела стена под копотливо садившимся октябрьским солнцем, и холодными зеркалами осени рябились окна. Из одного кто-то наблюдал за ним. В нем все оцепенело, кроме глаз. Глаза знали. Окно было Рандольфа. Слепящий закат медленно стекал со стекла, темнел, и словно снег уже валил там, складывая из хлопьев снежные глаза, волосы: лицо трепетало, как крылья прекрасного белого мотылька, улыбалось. Она манила его, серебряная, блестящая, и он понял, что должен уходить: без страха, без колебаний, он задержался только на краю сада и, точно спохватившись, оглянулся на погасшую палую синь, на мальчика, которого там оставил.
... Смягчал настолько, что в те
незабвенные минуты я возлюбил весь мир.
И в этом огромном мире - прежде всего Клару. Уже хотя бы потому, что она сидела
напротив меня, тогда как остальной мир
был скрыт за стенами моей мансарды в пражских Вршовицах. И не имея возможности
чем-то одарить тот, большой мир, я
одаривал Клару. По крайней мере - обещаниями.
Клара была девушкой двадцати лет от роду, из хорошей семьи. Да что там из
хорошей - из отличной семьи!
Папочка, бывший директор банка, как представитель крупной буржуазии в
пятидесятом году был выслан в отдаленную от
Праги деревню Челаковице. Доченька по злой воле кадровиков работала швеей в
большой мастерской пражской фабрики
модной одежды. Сейчас я сидел против нее и лез из кожи вон, чтобы снискать ее
благосклонность хотя бы тем, что
легковесно расписывал ей преимущества будущей работы, на которую я обещал
устроить ее с помощью моих друзей.
Невозможно, убеждал я ее, чтобы такая прелестная девушка, как она, убивала свою
красоту, сидя за швейной машиной. Я
был полон решимости сделать ее манекенщицей.
Клара не возражала мне, и мы провели ночь в счастливом взаимопонимании.
2
Человек проживает настоящее с завязанными глазами. Ему дано лишь думать
или догадываться, что он живет. И
только позднее, когда ему развязывают глаза, он, оглядываясь на прошлое,
осознает, как он жил и в чем был смысл этой
жизни.
В тот вечер я думал, что пью за свои успехи, и вовсе не предполагал, что
это торжественный вернисаж моих
закатов.
А так как я ничего не предполагал, то и проснулся утром в отличном
настроении, взял в постель статью,
приложенную к письму, и, пока Клара блаженно посапывала рядом, с веселым
равнодушием приступил к чтению...
