роскошный кавалерийский мундир, даже в самые сильные
холода спал на снегу под повозкой, чтобы не тревожить свою
русскую борзую, находившуюся внутри с целым выводком щенков, в
раз..
- Эй, Ромео, сколько, по-твоему, до Скалок? - спросила она с сумасшедшей улыбкой. - Я их зову Скалками, потому что... - но не закончила - ее перебил негритянский мальчик, к которому был обращен вопрос: - Четыре километра, а то и все пять. - Четыре километра, - повторила она, как попугай. - Но на твоем месте, маленький мой, я бы туда не топала. - Я тоже, - пропищала девушка с соломенными волосами. - А может меня кто-нибудь подвезти? Кто-то сказал: - А не приезжал ли Джизус Фивер? - Ага, я видел Джизуса. Джизус у конюшни остановился. - Джизус Фивер? Черт, я думал, он давно на кладбище. - Что ты. Ему за сто - а шустрей тебя. Да-да, я видел Джизуса. - Здесь он, Джизус. Женщина схватила мухобойку и оглушительно хлопнула. - Хватит галдеть. Совсем из-за вас мальчика не слышу. Оказавшись причиной такого возбуждения, Джоул ощутил легкий прилив гордости, хотя и немного оробел. Женщина уставила клоунский взгляд куда-то над его головой и спросила: - Какое же дело у тебя к Скалкам, мой маленький? Ну вот, опять! Он кратко изложил дело, опуская все подробности, кроме простейших, - и даже не упомянул письма. Он ищет отца - вот и вся история. Как ему быть? Ну, она не знает. Она умолкла и стояла, крутя бородавку и глядя в пустоту. - Слушай, Ромео, - сказала она наконец, - ты говоришь, Джизус Фивер в городе? - Да. - Мальчик, которого звали Ромео, был цветной и носил на голове пышный, захватанный поварской колпак. Он складывал тарелки в раковину за стойкой. - Поди сюда, Ромео. - Она поманила его рукой. - Надо кое-что обсудить. Ромео немедленно уединился с ней в заднем углу. Она возбужденно зашептала ему, то и дело оглядываясь через плечо на Джоула. Он не слышал, о чем они говорят. В комнате было тихо, и все глядели на него. Он достал украденный патрон и нервно катал его между ладоней. Внезапно дверь распахнулась. Дерзкой походкой вошла та тощая, рыжая, с обкромсанными волосами и встала подбоченясь. Лицо у нее было плоское и довольно нахальное, нос обсыпан некрасивыми крупными веснушками. Прищуренные зеленые глаза перебегали с лица на лицо, но как бы никого не узнавали; равнодушно задержавшись на Джоуле, взгляд ее тут же скользнул дальше. - Здорово, Айдабела! - Как дела, Айдабела? - Сестру ищу, - сказала она. - Никто не видел? - Голос у нее был сипловатый, как у мальчишки, и шел будто сквозь дерюгу, - Джоул невольно откашлялся. - Я видел недавно, сидела на веранде, - отозвался молодой человек без подбородка. Рыжая прислонилась к стене, скрестив тонкие, как щепки, ноги с острыми коленями. Левая была обмотана размахрившимся бинтом в красных протеках меркурохрома. Девчонка вытащила тяжелую голубую катушку на бечевке и отпустила: раскручиваясь, катушка медленно дошла до полу и стала подниматься, наматывая бечевку на себя.
... С другой стороны, раз я немедленно узнаю цитату - значит, это плохая работа. Мне кажется, я забываю удачные места и помню только неудачные. Поэтому, когда мои книги переводятся и издаются на других языках через несколько лет после выпуска оригинала, я часто обнаруживаю, что не помню, что же в действительности написал. Нет, я не совсем безнадежен и обычно не забываю сюжет в целом. Но большинство деталей стирается из памяти, исчезает так же легко и неприметно, как испаряется с асфальта лужица после летнего дождя. Иногда я беру какую-нибудь свою книгу, переведенную на английский, начинаю ее читать и увлекаюсь (я успел забыть сюжет) - получаю удовольствие, смеюсь всю дорогу, до самого конца. Так что, когда переводчик спрашивает, как я оцениваю его перевод, он застигает меня врасплох. Все, что я могу сказать: "Да-да, хорошо... Читается плавно. По-моему, отлично". Мне сложно сделать какие-то замечания по технике перевода. Моя основная позиция как автора - если перевод моей книги читается с интересом и доставляет удовольствие, значит, цель достигнута. "Читабельность и увлекательность" - это главное. Именно таким должно быть произведение. То, что действительно скрывается в самом сердце книги, можно обсуждать лишь после того, как снят первый слой, пройдена кожура повествования. Глубинный смысл может обнаружиться не сразу, он может поджидать тебя в передней или за последней, закрытой дверью, в святая святых. Одно из преимуществ перевода своих произведений на другие языки, по крайней мере для меня, - это возможность посмотреть на собственные мысли в новом обличье. Возможность отстраниться от собственного текста и бесстрастно, хладнокровно прочесть его наконец глазами постороннего, считывая на другом языке то, что я вполне мог не прочитать на родном. Полагаю, я в состоянии взглянуть на себя самого со стороны, под другим углом. Прекрасно, что мои книги доступны неяпонским читателям, но меня привлекает возможность самому получить доступ к ним, стать читателем собственного текста как чужого - пока, к сожалению, только на английском...
