На всякий случай я кашлянул еще раз, но результат оказался тем же. И я решил больше не кашлять. Очень долго я простоял, не двигаясь. Но сколько ни стоял,..
-- "Убийство?" -- "Все окрестности обшарили". -- "Похищение?" -- "Да кто его мог похитить? И с какой стати? Что он -- богач какой--нибудь или важная шишка? Их показывали по телеку...
- Я раньше думала: человек может увидеть Господа, только если он болен или же умирает. И я представляла себе: Господь является в сиянии, прекрасном, как цветное окошко в баптистской церкви, когда в него светит солнце, и таком ярком, что не заметишь даже, как наступит тьма. Большое было утешение думать, что от этого света все страхи исчезнут. А теперь могу об заклад побиться, что так не бывает. Ручаюсь - когда человек умирает, ему становится ясно, что Господь уже являлся ему. Что все вот это... - и она делает широкий жест рукой, показывая на облака, и на наших змеев, и на траву, и на Королька, зарывающего кость, - все, что люди видят вокруг, это и есть Бог. Что до меня, я могла бы покинуть мир, имея перед глазами хотя бы нынешний день.
Это последнее рождество, которое мы проводим вместе. Жизнь разлучает нас. Те, кто уверен, что им надлежит вершить мою судьбу, решают, что меня надо отдать в военную школу. И начинается унылое чередование тюрем, где жизнь подчинена сигналам горна, и мрачных летних лагерей с их опостылевшей побудкой. Теперь у меня другой дом, однако он не в счет. Мой дом там, где живет моя подружка, но больше мне в нем не пришлось побывать. А она остается там и, как прежде, возится в кухне. Сперва вдвоем с Корольком. Потом совсем одна. ("Дружок, хороший мой, - с трудом разбираю я ее каракули, - вчера лошадь Джима Мейси убила копытом Королька. Хорошо еще, что песик не очень мучился. Я его завернула в простыню из тонкого полотна и свезла в коляске на Симпсонов луг - пусть лежит вместе со всеми косточками, которые там зарывал...") Еще несколько раз она печет к рождеству пироги, теперь уже без меня. Печет не так много, как прежде, но печет и, разумеется, всегда присылает мне "самый удачный из всех". В каждом письме я нахожу монетку в десять центов, обернутую в туалетную бумагу: "Сходи в кино и напиши мне, про что картина". Но мало-помалу она начинает путать меня в своих письмах с другим своим приятелем - тем Дружком, который умер еще в восьмидесятых годах; все чаще и чаще она остается в постели не только тринадцатого числа, но и в другие дни. И наконец наступает по-зимнему холодное ноябрьское утро, когда деревья совсем обнажились и больше не слышно птиц, а подружка моя уже не может подняться с постели, не может воскликнуть: - Ух ты! Погода - в самый раз для рождественских пирогов! И когда это случается, я ощущаю это сразу. Сообщение от родных лишь подтверждает весть, которую я каким-то таинственным образом уже получил. И от меня отрывается что-то - незаменимая часть моего существа, - словно рвется бечевка и улетает бумажный змей. Вот почему, проходя в то декабрьское утро по школьному двору, я обвожу глазами небо. Будто надеюсь увидеть двух упущенных змеев, торопливо и дружно улетающих в небеса.
... Вопросом жизни и смерти было отыскать выход в долину.
Хижина прилепилась к краю скалы; виднелась тропа, ведущая вниз, но,
казалось, выход на нее отрезан. Глассу пришла в голову мысль, что должен
быть проход через погреб. Он проворно обыскал хижину, разыскивая потайную
дверь. Спустился по лестнице, и тут поиски увенчались успехом: он оказался в
большом подвале, наполовину заполненном бочонками с порохом. Маленькая
дверца вела на тропинку внизу.
- Скорее! - крикнул Фортескью.
- Нас поймают, - отвечал Гласс. - Давайте, я останусь здесь. Задержу
их, а вы сможете уйти.
Офицер нашел предложение разумным, его главной целью было доставить
депеши. Он пожал Глассу руку и пустился в путь.
Сержант военно-морского флота знал, что у него остается меньше часа, но
он разработал план. Не медля, он скрутил длинный фитиль от бочонка с пороха
к окну хижины, выходившему на скалу; потом разделся, снял одежду с мертвого
сторожа и надел на мертвеца свою форму. Затем отыскал веревку и повесил труп
в дверном проеме.
Он надел лучшее платье разбойника; и, решив скрыть признаки
мужественности, закутался в широкую мантилью. Он был гладколицым симпатичным
пареньком, и, укрытый шалью, вполне мог сойти за испанскую девушку - до
пояса.
Он занял позицию у окна возле двери, так что нижняя часть его тела не
была видна, и стал дожидаться преследователей. Они появились, когда уже
смеркалось. Командир быстро оценил ситуацию, как он ее понимал. "Где
второй?" - крикнул он. Гласс божественно улыбнулся. К несчастью, он знал
лишь несколько иностранных слов. Но прижатый к губам палец и приглашающий
жест успокоили преследователей; они спустились по тропинке и ввалились в
хижину. "Где же девушка? - крикнул командир. - А вдруг это ловушка? За
оружие!". Прежде, чем он успел закончить, Гласс, сбежавший в нижнюю комнату,
поднес огонь к фитилю...
